.jpg)
от 12 января, 2010 года c 19 января "Групповой портрет" - выставка Юрия Роста
МУЗЕЙ «МОСКОВСКИЙ ДОМ ФОТОГРАФИИ»
ГАЛЕРЕЯ «ВИКТОРИЯ»
Имеют честь пригласить вас на открытие выставки
«Юрий Рост. Групповой портрет»
Юрию Росту – 70! Журналист с большой буквы, фотограф, писатель, актер, специальный корреспондент «Комсомольской правды» и «Литературной газеты», телеведущий («Конюшня Роста»), лауреат Государственной премии Российской Федерации в области литературы и искусства, премии «Триумф» и «Книга Года».
Рост сделал свою первую фотографию в семь лет – в послевоенный 1946 год снял друзей-мальчишек в киевском дворе трофейным «Цейс-Иконом» на целлулоидную пленку. И в этой фотографии уже было все: и взгляд, и рисунок, и настроение.
Эта фотовыставка – проект-диалог, перекличка фотографий и авторских текстов Юрия Роста. Верный профессии журналиста, Юрий Рост снимал людей, говорил с ними, записывал, стараясь дать живой и объемный портрет героев своей эпохи, снять настоящее, сказать правдивое.
Его снимки известны всем, многие их помнят подсознательно. Снимок Галины Улановой, снятой в профиль под люстрой Большого театра, стал знаковым – этот прием был повторен не один раз не одним фотографом. Росту удалось снять и девяностолетнего Анри Картье-Брессона, который в принципе сниматься не любил и в конце жизни фотографов не допускал. Роста к нему привел Иоселиани, и Картье-Брессон общался, смотрел фотографии, хвалил, подсказывал, советовал, дарил книги и позировал. Они, оба большие фотографы, поняли один другого.
По долгу профессии Рост снимал много, снимал много где, людей разных: знаменитых и простых, Нобелевских лауреатов, политиков, друзей, рыбаков, свинарок, одиннадцать братьев, вернувшихся с войны. Снимал события и происшествия: семейные ритуалы и землетрясение в Армении. Но именно в культуре – кино, литературе, театре – ему удалось выразить себя с наибольшей полнотой и отдачей, войти в диалог с человеком, понять, узнать, найти тот правильный ракурс, который расскажет зрителю все, раскроет талант человека и фотографа.
Раневская и конец света
Раневская попросила женщину, которая помогала ей по хозяйству:
– Дуся, ко мне после спектакля зайдут гости, сходите к Елисееву, купите сыра, масла, ветчины, рыбы, икры, колбасы языковой.
Дуся задумчиво проверяет себя – вслух:
– Значит, я иду в гастроном, так? Рыбу куплю, икру, масло, так? Сыр, зна-чит, ветчина, языковая колбаса... – Она идет к двери и, выходя, оста-навливается: – Да! Фаина Георгиевна, чтобы не забыть – у четверг конец света.
(Из рассказов Раневской автору)
Где же это мы?..
Иначе думать опять опасно – народ и власть не понимают. Доносы в моде. Люди на кухни перемещаются для бесед. Казаки провинившихся по-рют. Ребята в форме русских войск маршируют перед портретом Ни-колая II. В окраинах и столицах иноверцев бьют. Беженцы по всей России. Партий развелось – страшно в «Краткий курс» глянуть. Экс-проприировать экспроприаторов! Грабь награбленное! Вся власть Со-ветам! – кричат. Землю – крестьянам, заводы – рабочим. Революци-онный дух повсюду царит: не хотим бывшего секретаря обкома на царство – хотим бывшего генерала. И побеждает народ. Слово «то-варищ» произносят с оглядкой. «Господа» – язык не поворачивается. Депутаты, ей-богу, словно дворовые люди, дождались, пока хозяева уехали на воды, схватили их роли и стали, паясничая, разыгрывать их. И при этом снисходительно подтрунивают над демократией – этим чуждым нам барским чудачеством, словно беря реванш за долгие го-ды безгласия и унижения от подобных себе. Ох, не сегодня завтра рядом с какой-нибудь из самодеятельных трибун появится наследник основоположника отечественной навигации («он шел на Одессу, он вышел к Херсону») матроса Железняка и крикнет: «Карау-ул! Устал!» – и разгонит всех по домам, по норам, по землянкам осуществлять то, что приучили нас называть жизнью при полном, а может быть, и при боевом порядке.
Правительство хочет привычного: чтобы народ ему не верил, то есть чтобы не лишался веры в справедливость. Наши цели ясны, задачи опреде-лены – за работу, товарищи. Вперед, к светлому будущему планово-рыночной экономики. А мы разве не так жили: план и рынок, базар, толкучка? Что государство не давало по потребностям, то приворо-вывали по способностям до необходимого уровня удовлетворения. И сам Генеральный секретарь так жил, и все удельные секретари при нем. И теперь они под другими названиями так живут при нас, и мы голосуем за них и выбираем из того, что нам предлагает прошлое или настоящее. Старые бандиты на экране как новые герои красуются. Анекдоты пропали. Гимн Александрова со словами Михалкова игра-ют. Все встают единодушно. (Опять?)
...И вдруг счастливая мысль посетила меня: «А не ТАМ ли мы уже, Госпо-ди?»
Конец света наступил! Только мы его не заметили.
Плисецкая
От ее жеста остается то, что не знает названия и что не существует без нее.
Уже закончилась музыка, и Плисецкая застыла в тишине, а это (без имени) продолжает жить, вырастать или погибать.
Вероятно, это след движения.
Стекая с кончиков пальцев, он плывет над сценой. Его догоняет другой, пу-щенный словно из пращи... И так все время, пока она царит. Чудесное это явление, впрочем, возможно наблюдать только тем, кто видел и само движение и для кого имя Майя означает нечто большее, чем символ молчаливого искусства вечно менять позы.
Почти вечно. То есть не вечно вовсе, но Плисецкая сопротивляется време-ни, отвоевывая у него право на след. Соперничает.
...Она вышла на сцену в сорок четвертом году и до сих пор не сошла с нее...
Ну, разумеется, эта фотография не сегодняшнего дня. Я сделал ее в пред-дверии юбилея Большого театра. Хотелось снять что-нибудь небыва-лое. Поклон солистов, замерших на авансцене перед аплодирующим залом с зажженной люстрой, мог бы стать (и стал, как вы верно дога-дались) таким кадром. Схема выстроилась легко. После первых двух поклонов лампы в театре зажигают, рампа подсвечивает силуэты танцовщиц на фоне заполненных партера и ярусов, но занавес еще закрыт, и остается только, чуть его раздвинув, просунуть аппарат с широкоугольным объективом и щелкнуть, оставаясь спрятанным от публики.
...Давали «Шопениану». В ожидании финала я в кожаной потертой куртке и штанах, напоминающих джинсы, в компании пожарных за кулисами коротал время, хотя выпивать им на работе не положено. Но юби-лей...
Финал спектакля застал меня тем не менее в совершенно рабочем состоя-нии. Съемка была проведена как задумано, и удачно. Удовлетворен-ный, я отступил в глубь сцены и оказался среди застывших в полупо-клонах балерин в легких одеждах. Процесс сопоставления воздушных созданий и ржавых пожарных, с которыми я расстался, увлек меня настолько, что легкий ветерок – знак открывающегося занавеса – ме-ня не насторожил.
Бурная овация, которую я услышал в следующий момент, показалась чрез-мерной, но я все же счел необходимым ответить моим почитателям легким кивком головы.
Дирекция Большого ревностно отнеслась к моему успеху (о, театральные интриги!) и больше за кулисы не пускала никогда. Поэтому в следую-щий визит я был допущен лишь в класс к Асафу Мессереру, где и сделал этот снимок повелительницы жеста, каковой она и останется в театральных легендах.
Белой ночью
Обычно мы договаривались встретиться в белую полночь у Аничкова моста. Первым приходил Витя Кухаренко. Он приходил вовремя, и именно поэтому первый. Потом приходил я. Кухаренко стоял под незажженным фонарем и перелистывал книгу. Увидев меня, он раз-водил руками и демонстративно смотрел на часы. Потом мы шли до-говариваться насчет лодки и не спеша возвращались к мосту. Где-то в час ночи, энергично размахивая не занятой портфелем рукой, к нам подходил Витя Правдюк. Мы с Кухаренко разводили руками и демон-стративно смотрели на часы. Это традиция.
«На когда мы договорились?» – интересуемся мы. «На полночь, – отвечает Правдюк. – Нет, я точен: сейчас астрономическая полночь. Дело в том, что декретом...» Мы слушаем лекцию про декрет о времени и плывем.
Каждое лето в астрономическую полночь мы отправлялись в весельное плавание по Ленинграду.
Нева, Фонтанка, Крюков канал, канал Крунштейна, канал Грибоедова, Мой-ка...
Мойка 12. Здесь мы выходим. Квартира Пушкина закрыта, на окнах ставни. Не ждали. На даче, наверное. Но можно посидеть на белых скамейках во дворе. Не долго. Потому что наши университетские друзья Толя и Алла Корчагины ждут нас к двум часам. Не поздновато ли теперь?
«Нет, – говорит Правдюк, – дело в том, что по Гринвичу сейчас как раз...»
И мы едем. Толя садится к пианино, где некоторые клавиши запали навсе-гда, или вытаскивает скрипку Гуарнери, сработанную лет сорок назад, и мы выпиваем, закусываем, говорим и поем.
Красавица и умница Алла, в которую все мы нетребовательно влюблены, мечет на стол и улыбается: «Как хорошо, что вы добрались».
Когда-то она сказала: «Мы договорились и пришли во- время, значит, мы начали стареть». Был такой случай. Потом мы продолжили наши опо-здания. Никто ни на кого не обижался. Мы даже не ждали выполнения обещаний. Просто ценили намерения наравне с поступком и любили друг друга. Витя, Толя, Алла, я и Кухаренко.
Теперь мы плаваем порознь. Стали точнее. И изменились к лучшему, на-верное. А Алла осталась такой же, как много лет назад.
